Поствоенный синдром.

This is an incredibly powerful short film about Keith, a veteran Marine who struggles to cope with family after combat tours over seas.

Олег Ситников - человек после войны / вДудь.

В 1995 году лидер группы "ДДТ" Юрий Шевчук приезжал в Чечню, встречался с российскими бойцами, пел им песни и снимал на видео каждый свой шаг. Возможно, самое страшное видео - перекличка бойцов, которую он там проводит: https://goo.gl/DcByz4

Через несколько дней из этих парней погибли почти все. Мы не знаем, так это или нет, но знаем, что как минимум один человек с этого видео жив. Бойца зовут Олег Ситников, он живет в Калининграде очень тихой и очень скромной жизнью. Но перед тем как в этой жизни оказаться, он долгие годы бухал.

Мы приехали к нему в гости, чтобы показать, как живут люди, вернувшиеся с войны. Чечня была много лет назад, но в самых разных войнах мы участвуем и сейчас. Здорово, если это не пригодится вам. К сожалению, кому-то это пригодится точно.

Война меняет душу. Письмо в редакцию журнала «Огонек».

Мне, русскому солдату, забытому Богом и Родиной, совершенно случайно попал в руки ваш журнал № 33. Особенно заинтересовали письмо «Помочь солдату на войне» в рубрике «Глас народа» и очерк Эдуарда Лимонова «Братва вокруг князя Лазаря...» о сербском полевом командире по кличке Аркан. 

Особенно приятно узнать, что «Огонек» занимается благотворительными акциями для солдат второй чеченской кампании. В мою бытность, во время первой чеченской войны, с подобной акцией в Ханкале побывала только «ДДТ» с Ю. Шевчуком. На этом вся поддержка войск, ведущих тяжелые бои, заканчивалась.

Вот типичный пример первой чеченской войны. 30 мая 1996 года, в горах над Бамутом. Спецназ. Разведрота. Нагрузившись, как ишаки, боеприпасами, группа из 15 человек уходит на разведвыход в горы. У каждого по две банки сгущенки, фляжка воды. 

«Прогулка» рассчитывалась на сутки, по завершении нас должны забрать «вертушки». Поначалу нам повезло — нашли склад оружия и боеприпасов, все это добро подняли в воздух. «Нохчи» на нас обиделись и «сели на хвост». Немного оторвавшись от преследования, мы заняли небольшую голую скалу и по рации запросили эвакуацию. «Держитесь, орлы, скоро прилетим!» «Скоро» продолжалось шесть дней. Без еды, без воды. 

Чечены подтянули минометы. Спрятаться в камнях негде. К утру 4 июня на автомат осталось по 2 рожка патронов, готовим гранаты для самоподрыва — плен никому не улыбается. Днем пришли «вертушки». Потом «Ми-24» отгоняли от скалы «нохчей», одна «восьмерка» зависла в центре над камнями. В нее-то и покидали живых и мертвых. Дай Бог здоровья экипажу этого «Ми-8»!

В августе мне не повезло: в 10 — 15 метрах упал заряд «Шмеля». Из ушей, носа, горла идет кровь, куда-то ползу, дальше тьма... Очнулся через 9 дней в госпитале Моздока. Ходить начал только через 2 месяца. Как результат контузии — инвалидность II группы, жуткая головная боль, начала развиваться эпилепсия. Все что нужно для счастья в 22 года! 

Спасибо друзьям — не бросили! За год болезни друзьям мои припадки надоели, и меня отвезли в Серафимо-Дивеевский монастырь. Там надо мной читали молитвы, вы не поверите, но эпилепсия стала исчезать: приступы короче, затем и вовсе прекратились. Но головная боль не отступала.

24 марта 1999 года НАТО начала бомбить Сербию. Я не выдержал и в начале апреля был уже в Белграде. Три дня на получение формы, пристрелку оружия — и вперед! Сербско-албанская граница. Застава «Кошары». Самое поганое место во всем Косово — русские добровольцы подтвердят мои слова. 

Сербская чета (рота), укомплектованная только добровольцами, до нашего прибытия понесла тяжелые потери — до 50%, и прибытие пополнения, а с ним и четырех русских, стало праздником. Нам выделили участок на 200 м впереди сербских позиций — авангард! За две ночи вырыли окопы и блиндаж. 

Через несколько дней шиптары (албанцы) узнали, что перед ними русские, и было все: и ежедневный минометный обстрел, и бомбежка кассетными бомбами, и снайперы... Но опыт русских сказался (до этого воевали кто в Афгане, кто в Боснии, кто в Чечне), и потери сербов практически свелись к нулю. 

Нам этого мало — мы решили уничтожить минометную батарею шиптаров. На это решился только один серб, он пошел проводником. Акция прошла успешно, мы принесли 25 АКМ китайского производства и 5 М-16. 

Угадайте, у кого взяли М-16? Правильно, у «миротворцев», которые обучали «делу мира» албанских террористов, больше учить они никого не будут. Эти наши действия командование USA Army не одобрило и не пожалело для нас ракет с урановой начинкой.

Через четыре дня после ракетного обстрела наше состояние было настолько плохое, что нас (русских) перебросили в Белград в Военно-медицинскую академию (ВМА), это было в начале июня. Сколько мы подхватили облучения, никто не знает. 

В госпитале мы познакомились с Арканом, наш командир роты капитан Милош — старый знакомый Аркана, они вместе воевали в Боснии. Милош передал о нас Аркану, и тот заявился со свитой к нам в гости. С тех пор в палате были овощи и фрукты. Из ВМА нас отпустили только в конце сентября, и то по нашей настоятельной просьбе. 

Вот что я хочу сказать, прочитав ваш журнал. Помочь солдату на войне надо, но еще важнее помочь солдату после войны. Война меняет душу. Каким бы ни был человек, пройдя через смерть и страдания, он становится другим. Боевой стресс забыть невозможно, он возвращает солдата в бой в любой ситуации, особенно если происходит несправедливость... 

Не случайно громадное количество ветеранов Афганистана и Чечни находится в «зоне». Адаптироваться в мирной жизни без посторонней помощи невозможно, по себе знаю. Вот и идут парни в криминал, кто-то пьет, кто-то «сел» на наркотики, а многие готовы вернуться обратно на войну. Почему? Там все было настоящим. Радость была радостью. Горе — горем. 

Мужество было мужеством. Предательство — предательством. Предательство пережить особенно трудно. Любите своих солдат, это все, что вы можете для них сделать... Все, чего я хочу, — снова оказаться в России, пусть в «зоне», но среди россиян.

Помолитесь за души православных воинов Милоша, Дарко, Владислава и Константина (это мое православное имя), мы надеемся только на Бога, больше не на кого. И, если повезет, еще послужим земле Русской.

И последнее. Не удивлюсь, если война в Чечне продолжается, поэтому: «Братки! Удачи и возвращайтесь домой живыми!»

Эдуард Димсаков. г. Печ, Венгрия.

P.S.: Вот такое письмо пришло в редакцию журнала «Огонек». Ясно одно — война искалечила души многих наших молодых ребят, приучила к смертям, к запаху крови и пороха. Неоправданный риск — покрепче адреналина — настолько вошел в их сердца, что они готовы в любой ситуации взяться за оружие. А это страшно.

Полковник Сергей ТЮТЮННИК.

Журнал "Огонёк" №7 от 18.02.2001, стр. 9

https://www.kommersant.ru/doc/2288498?query

Война меняет душу. Про адаптацию бойцов к мирной жизни.

— Больше пяти тысяч военнослужащих, принимавших участие в боевых действиях в Чечне прошли у нас диагностику, — заявила старший лейтенант Ирина Горбачева, начальник 625-го центра психологической помощи и реабилитации СКВО. — В корректировке поведения нуждаются большинство из них. Некоторых нельзя пускать в бой, некоторых — в мирную жизнь...

Ирина Горбачева говорит со знанием дела. И примеров, подтверждающих ее мнение, немало. Вот несколько из ряда вон выходящих.

Офицер в Чечне пошел проверять караул. Увидел, что часовой допустил небольшое нарушение уставных требований, и сделал ему замечание. Тот в ответ лениво послал командира подальше.

— Что?! — возмутился офицер. — Да я тебя!..

Договорить не успел. Солдат застрелил его. Никаких конфликтов до этого между ними не было. Бойца «отморозком» в коллективе не считали.

Случай второй. Прапорщик-разведчик носил для удобства «работы» чеченский головной убор, называемый «пес». Это нарушение формы начальство ему прощало, учитывая специфику службы. Но шапка не понравилась другому прапорщику.

— Что ты нацепил на себя эту «басурманку»? — последовал однажды вопрос.

— А твое какое дело?! — ответил разведчик.

— Да, в общем-то, никакое, — и недовольный «псом» прапорщик выстрелил в товарища...

Потрясает в этих примерах ничтожность повода, беспричинность гибели молодых, полных сил людей от рук своих сослуживцев. Причем трезвых, что немаловажно в данных ситуациях. Однако на самом деле причина есть. И кроется она в психологическом сдвиге, вызванном войной. 

В боевой обстановке люди привыкают конфликты разрешать нажатием курка. Потому что цена человеческой жизни падает. На войне молодой человек вдруг узнает, что за убийство другого человека (врага) не только не будут карать, но еще и медаль дадут за доблесть. Далеко не всякий такое состояние умудряется «переварить». Психические потери здесь неизбежны.

Это давно известно военным психологам. Еще Бенджамен Колодзин (США), всерьез занимавшийся «вьетнамским синдромом» американских солдат, изучал и систематизировал последствия войны. Его выводы и методика теперь успешно осваиваются нашими специалистами. И слава богу!

Ведь до недавнего времени о «военном синдроме» вообще не говорили всерьез. А о системной психологической помощи участникам войн и локальных конфликтов и речи не могло быть.

Теперь же, пожалуйста: в Чечне на сегодняшний день в каждом (!) полку есть пункт психологической помощи и реабилитации, почти укомплектованы штаты специалистов, командование прислушивается к их рекомендациям. Хотя еще год назад военное начальство отмахивалось от психологов.

И то, что Герой России, герой штурма Грозного генерал-лейтенант Владимир Булгаков ринулся расчищать военные завалы в солдатских душах с помощью создаваемого им реабилитационного центра, — сродни очищению Гераклом авгиевых конюшен.

Одновременно сотня ветеранов нашей последней войны смогут получить здесь помощь военных психологов. Это немало, учитывая, что раньше не было вообще ничего подобного. Если не считать облезлой палатки в полку, затерянном среди чеченских холмов.

В палатке, в перерывах между боями, к примеру, затруднительно моделировать эмоции. Что необходимо тем, кто ловит кайф от войны. Кстати, очень много контрактников в Чечне из числа солдат-срочников еще первой чеченской кампании. Втянулись. Адреналин боя приносит им удовольствие.

Психологи утверждают: наши эмоции — следствие биохимических процессов. Война — своего рода адреналиновая наркомания. «Есть упоение в бою... у темной бездны на краю»... — это не поэзия, а биохимия.

«Рисковые мужики» — они не потому рисковые, что опасности не боятся, а потому, что «в кайф», как сигарета курильщику. Вот и идет речь о моделировании положительных эмоций: у наркологов — чтоб клиенты не пили и не кололись, у военных психологов — чтобы солдаты из разведрот в банды после дембеля не пошли.

Своеобразная система психологических «фильтров» позволила бы на переходе из армии в гражданскую жизнь отсеять из «нервного нутра» фронтовиков агрессивность, пренебрежение к человеческой жизни и т.д. и т.п.

Необходимость такого «фильтра» доказал эксперимент, проведенный не так давно с увольняемыми в запас из Чечни солдатами. Целую группу отправили не сразу домой, а для начала — в военный санаторий. Работа военных психологов почти сняла «военный синдром».

Родители получили детей адаптированными к мирной жизни. Вот такая предыстория у отделения реабилитационного центра, создаваемого генералом Булгаковым на донском плацдарме.

В решении этой задачи радует и настрой нашего общества. К примеру, Санкт-Петербургский институт психотерапии и консультирования («Гармония») во главе с директором Татьяной Ивановной Михайловой реализует программу по подготовке специалистов в области психологической помощи людям с травматическими и посттравматическими расстройствами. 

На юге России в Ростове-на-Дону в программе участвуют 45 психологов из различных регионов (Дагестан, Ставрополье, Кубань...). Среди этих 45 всего четверо из 625-го центра психологической помощи и реабилитации СКВО. 

В основном занимаются гражданские специалисты. Однако на острие внимания — «военный синдром». Психологов учат работать с родителями солдат, в программе участвуют и солдатские матери.

В общем, есть встречное движение (армия — гражданское общество), просматривается уже целая система преодоления психологических последствий войны.

Полковник Сергей ТЮТЮННИК.

Журнал "Огонёк" №7 от 18.02.2001, стр. 9

https://www.kommersant.ru/doc/2288498?query

Война застревает в голове солдата навсегда. Каждый человек, побывавший на войне, нуждается в психологической реабилитации.

Поствоенный синдром не лечится спокойной жизнью. Он может обостриться в любой момент. Как правильно лечить вернувшихся с войны, рассказали Infox.ru в ГНЦ социальной и судебной психиатрии имени Сербского.

Практически каждый человек, побывавший на войне, нуждается в психологической реабилитации. Сначала синдром называли вьетнамским, затем афганским, теперь чеченским. Но даже некоторые участники второй мировой войны до сих пор страдают военным синдромом.

Заболевание выражается в повышенной агрессивности, резкой, беспричинной смене настроения. Человека часто преследует чувство вины или страха. По ночам снятся кошмары или мучает бессонница. Под воздействием болезни человек начинает совершать безотчетные действия.

Степень тяжести синдрома у всех разная. Зависит от устойчивости психики и пережитого. Комментирует для Infox.ru врач-психотерапевт, доктор медицинских наук, заслуженный врач Российской Федерации, исполняющий обязанности директора Государственного научного центра социальной и судебной психиатрии им. В. П. Сербского Зураб Кекелидзе.

«Когда мы берем человека в армию, он должен защищать Родину всеми силами, всеми средствами. Тяжело себе представить, но если он должен ткнуть пальцем в глаз врагу и выколоть его, он должен уметь это делать, если он может зубами перегрызть ему горло, он должен и это сделать, он же должен Родину защищать, семью, близких и так далее, то есть, он должен уметь делать все. Этому обучают в любой армии».

Военный синдром часто сопровождается «флешблэками» -- черными вспышками, внезапными яркими воспоминаниями, которые человек воспринимает, как события, реально происходящие в данный момент. В таком состоянии он перестает контролировать свои действия и словно целиком переносится в прошлое -- не видит окружающую его реальность. 

Начинает действовать, как на поле боя. Часто это состояние провоцируется спиртным или конфликтными ситуациями. Любой безобидный спор без размышлений может закончиться перестрелкой или поножовщиной. Даже на войне были случаи, когда боевые товарищи наставляли друг на друга оружие. 

«Не дерутся на кулаках. Зачем?.. -- делится своими воспоминаниями с корреспондентом Infox.ru участник боевых действий в Чечне Роман Г. -- Что-то не поделили, стволы взяли, и наставили друг на друга. Я как раз выхожу и попадаю между двух огней. Понимаю, все, дело плохо, они друг на друга нацелены. Сейчас начнут палить друг по другу».

Изменение шкалы ценностей.

Война -- единственное место, где можно безнаказанно убивать. А часто повторяющиеся действия становятся привычными. Так устроено наше сознание. Несколько раз нажав на курок, человек даже начинает получать от этого удовольствие. Снайперы считают, сколько врагов им удалось «снять», летчики -- сколько самолетов сбить. Кто больше убил, тот лучший. За это не только не наказывают, но и дают награды.

С 2003 года в российских войсках в горячих точках психологи работали в обязательном порядке. В Чечне прошли тесты более пяти тысяч военнослужащих. Большинству из них требовалась психологическая реабилитация. Нужно было восстанавливать в сознании прежние ценности, заново учиться жить по гражданским законам.

Адреналиновая зависимость.

Психологи утверждают: наши эмоции -- следствие биохимических процессов. Война -- своего рода адреналиновая наркомания. У наркоманов возникает острая зависимость от наркотиков, а у ветеранов -- потребность в мощном всплеске адреналина. Именно поэтому многие по окончании срочной службы охотно остаться в горячих точках по контракту.

Адреналиновую зависимость, как и любую другую, нужно лечить. Существуют особые системы моделирования положительных эмоций. Наркологи используют их, чтобы больные не пили и не кололись. Военные психологи - чтобы солдаты не шли в бандиты после демобилизации. 

«Если мы требуем от них, чтобы они нас защищали, то мы должны быть готовы помочь этим людям реабилитировать себя - говорит Зураб Кекелидзе - К сожалению, многие считают, что в таких ситуациях может помочь применение такого народного средства, как, например, поехать в деревню, попить свежего молока и самогона. Это глубочайшее заблуждение. Люди, прошедшие все ужасы войны, нуждаются в психотерапевтическом лечении. Это неоспоримый факт».

Осознание приходит не сразу.

Как правило, человек, вернувшийся с войны живым, не сразу осознает, что у него поствоенный синдромом. «Где-то через полгода все то, что пережил, начинает догонять - рассказывает корреспонденту Infox.ru Александр П., участник чеченских событий - И вот это, пожалуй, самый тяжелый период. Все, что произошло, начинает с каждым разом обрастать все большими и большими деталями. А самое страшное ведь как раз в деталях».

Александр пошел на войну добровольцем, говорит: «за державу стало обидно». В тридцать лет он записался в казачье войско, участвовал в боях в Чечне и в первой, и во второй кампании. На войне Александр получил контузию, дважды лежал в госпитале, лечился и проходил психологические тесты. 

Свыкнуться с полутонами мирной жизни ему до сих пор трудно: у всех, кто прошел войну, обостряется чувство справедливости. С военным синдромом Александру помогает справляться собственная тактика. «Не говорить на эту тему, не смотреть ничего, не рассказывать, не спрашивать. Стараться уходить от этой темы. То есть, ничего не было, ничего не помню,» -- говорит Александр.

Госпиталь для ветеранов войн.

В России существует сеть военно-клинических госпиталей, где проходили реабилитацию солдаты и офицеры, вернувшиеся с войны. Главной задачей врачей было поставить их на ноги и в прямом, и в переносном смысле. Параллельно с лечением боевых ранений в обязательном порядке в госпиталях ведется серьезная психологическая работа. 

«Естественно, в дальнейшей жизни это будет рецидивировать, проявляться, какую бы помощь мы не оказывали, каким бы он хорошим от нас не вышел, к сожалению, это будет -- поясняет для Infox.ru начальник 3-го Центрального военного клинического госпиталя им. А. А. Вишневского Сергей Белякин -- В нашей стране есть целая сеть госпиталей для ветеранов войн. Они имеют полное право там лечиться на протяжении всей жизни. Если надо, то и по пять раз в год».

Текст: Людмила Малхозова/Infox.ru

Опубликовано 20 дек. 2010 

https://www.infox.ru/news/158/house/psychology/61997-vojna-zastrevaet-v-golove-soldata-navsegda

Помощь военнослужащим, получившим боевые психические травмы.

Боюсь, что не смогу забыть войну. В Ханкале, в Центре психологической реабилитации для военнослужащих внутренних войск побывала корреспондент Ъ Ольга Алленова.

В центре проходят реабилитацию 15 солдат. Евгений Колесников служил в Дагестане, потом воевал в горах Ножай-Юртовского района. Там погибли шесть его товарищей. Тело одного из них он сопровождал на родину.

Последняя спецоперация, в которой участвовал Евгений, проходила в селении Гардали. "Пастух, мимо стада которого мы спокойно прошли, открыл огонь нам в спину,— рассказывает солдат.— Потом раздались выстрелы из села. Несколько наших были ранены, но и мы не растерялись..." 

Рассказ дается Жене с трудом. Он говорит, что ненавидит чеченцев, потому что они все бандиты. Ненавидит и горы: "Такое чувство, что за каждым камнем прячется 'дух'". Ночью Евгению снится один и тот же сон — он подрывается на растяжке: "Когда бой — сначала страшно, о доме думаешь. А потом башню срывает, прешь вперед, и тебе уже все равно".

По словам психолога-исследователя Северо-Кавказского военного института Андрея Гребенникова, у Евгения ярко выраженная боевая психическая травма (БПТ). "Он у нас на особом учете, с ним будут работать не только здесь, в Ханкале, но и дома, куда он вернется через неделю. Военнослужащих с БПТ очень много,— говорит Гребенников.— Сказывается и неустроенность, и долгое пребывание в зоне боевых действий, особенно в горах, и потеря боевых товарищей".

Довольно часто психологические травмы переходят в устойчивую депрессию, поэтому для врачей важно сразу определить состояние солдата, вернувшегося из боя. Военные психологи используют американские тесты, адаптируя их к нашим условиям. 

"У американцев большой опыт работы с участниками боевых действий,— рассказывает Гребенников.— Помните, как они обожглись на Вьетнаме? После него с солдатами стали работать психологи, и уже в панамскую кампанию проблем с так называемым синдромом войны не возникало".

"Чеченский синдром — это серьезное психологическое заболевание,— считает Гребенников.— Ребята, которые побывали на войне однажды, снова стремятся сюда. Здесь общая миска, кружка, крыша над головой, боевое братство. 

А там, на гражданке, каждый сам за себя. Борьба за выживание. Война идеализируется этими ребятами, а мир отторгается. Именно поэтому многие после войны оказываются в криминальных группировках".

В центре будут оказывать помощь как военнослужащим, получившим психические травмы, так и солдатам, возвращающимся из Чечни домой. 

Здесь их ждут компьютерное тестирование, собеседование с психологом, комплекс релаксационных аудио- и видеозанятий, фотообои с морскими пейзажами, аквариумы с рыбами, огромные клетки с разноцветными попугаями, легкая классическая музыка и видеозаписи, позволяющие окунуться в мир природы. Все это кажется нереальным в знойной и пыльной Ханкале, которая многим военным напоминает Афганистан.

Раис Мустафин уже рассказал психологу свою историю. В январе его рота вошла в Грозный и закрепилась в 138-й школе. Вскоре их окружили боевики. Сражались за каждый класс. У Раиса заклинил пулемет. 

Ваххабиты вытащили его из комнаты и долго били, потом к солдату подошел их командир: "Видишь, сколько моих бойцов ты положил. Знаешь, что тебя ждет?" И достал нож. Дальше Раис действовал быстро, но вспоминает, что все было как во сне. 

Нащупав в кармане гранату, он выдернул чеку. Бросил гранату и отпрыгнул назад. Когда она взорвалась, успел схватить автомат, выпавший из рук убитого боевика, и очередью уложил еще шестерых. Остальные убежали.

Мустафина, представленного к званию Героя России, уже давно ждут дома. Солдат говорит, что очень хочет к родным, но боится. "Чего боишься?" — спрашиваю у него. "Боюсь, что не смогу забыть войну",— отвечает солдат, сжимая кулаки.

Газета "Коммерсантъ" №92 от 25.05.2000, стр. 9

https://www.kommersant.ru/doc/148804

Гелена Иванова. Про девиантное материнство и девиации у ребёнка.

Психотерапевт Гелена Иванова о девиантном материнстве и девиации у ребёнка. Преступление подростка — всегда крик о помощи.

— Этих детей никто не любил. О них, наверное, заботились, их кормили, обучали. Но использовали для каких-то своих бессознательных [целей] и не любили. Я пишу сейчас научную работу — что такое девиантное материнство. У каждого девиантного ребёнка — девиантная мать.

Справка. Виды девиантного материнства. Из черновика научной работы Гелены Ивановой «Психоаналитическое исследование девиантного материнства».

Матери, совершающие инцест: ребенок-заместитель. При таком виде девиантного материнства мать не даёт своему ребенку личного пространства, возможности отделиться и повзрослеть.

Матери, жестоко обращающиеся со своими детьми. Такие матери сами сталкивались в своём детстве с травмирующим и жестоким обращением к себе. Насилие над своим ребёнком дает женщине чувство всемогущества и тотального контроля, когда жертва сама становится насильником.

Матери психотического функционирования («семейный психоз»). К этой группе матерей относятся, в том числе, женщины с диагнозом «психоз». Психотическая мать может индуцировать у ребёнка психозы, она «делегирует» ребёнку свой внутренний хаос.

«Отравляющие матери» — симбиотические матери. Исключают полностью отца из внутрипсихической жизни ребёнка, даже если он присутствует в реальной жизни ребенка. Ребёнок, независимо от своего пола, навсегда занимает его место.

«Дефицитарные матери» — депрессивные матери. Депрессия матери делает её «эмоционально мёртвой» для своего ребёнка и мешает ей чувствовать переживания и потребности своего ребёнка, депрессивная мать и ребёнок как бы «живут параллельно друг с другом».

«Ложное материнство» — нарциссическое материнство. Нарциссическая мать твёрдо уверена, что живёт только для своего ребёнка и хочет для него самого лучшего, но на самом деле больше заботится об удовлетворении собственных потребностей.

Во всех перечисленных случаях дети используются матерями, что в результате нарушает нормальное психологическое развитие ребенка

— То есть обязательное условие девиации у ребёнка — девиантные родители? А является ли нелюбовь обязательным условием? Могут ли у любящих родителей быть дети-преступники?

— Любовь в данном случае — это понимание страданий своего ребёнка, его переживаний, их переработка. Мать может их принять и вернуть ребёнку хорошее.

С этими детьми никто никогда не говорил об их переживаниях: «А что ты чувствуешь?» Мне приходится их учить говорить о своих чувствах, потому что у них «импульс — действие», а ни чувств, ни слов между ними [нет]. 

В чём работа психотерапевта? Чтобы у них мысли появились между этим. Чтобы они научились говорить о своих чувствах и переживаниях, критически оценивать реальность, научились контролировать свои аффекты и импульсы: «Что я чувствую? Почему я это делаю?»

И мы не говорим, что родители плохие. Мы никого не осуждаем. Просто есть нарушения. Этим матерям и отцам тоже нужна помощь. Они сами недолюбленные.

Опять же — послеродовая депрессия. У нас её не диагностируют. Никто не обращает внимания на психологическое состояние матерей после родов. А что такое женщина в послеродовой депрессии? Она не может чувствовать своего ребёнка. Она в таком состоянии, когда ничего не чувствует. 

Она механически кормит, механически моет, механически гуляет. В лучшем случае депрессия закончится быстро. А у некоторых женщин она на несколько лет затягивается. И что? Это тревожный ребёнок, у которого нарушаются когнитивные функции. Он плохо запоминает, плохо учится, и вот она пошла, цепочка.

— Сейчас понятно, что будут реакции — в виде усиления безопасности в школах, ограничений в интернете...

— Я считаю, надо принимать программу. Нужен федеральный научный Центр, как Портманская клиника в Лондоне, где прицельно бы занимались научной, обучающей и психотерапевтической работой с детьми и подростками с девиантным и противоправным поведением. 

Сегодня мне звонят — куда посылать ребёнка с суицидом? А некуда, понимаете? Никто не хочет класть ребёнка в закрытую, единственную [в Москве], шестую больницу. Это же как тюрьма. А в медицинские учреждения с психиатрическими отделениями открытого типа госпитализируют только с 18 лет.

Так вот, должен быть Центр. Например, [можно реализовать] пилотный проект в Москве. Если ребёнок плохо себя ведёт, состоит в «группе смерти», агрессию проявляет, его направляют в Центр, идёт диагностика. Если ребёнок нуждается в психотерапии, подключается психотерапия. 

Нужна мать? Другой специалист подключается. Нужен психиатр? Назначается медикаментозное лечение. Здесь же обучаются психологи соцзащиты, школьные психологи и другие специалисты, работающие с этой категорией детей.

— Но создавая такие Центры, мы сразу сталкиваемся с проблемой — кто будет в них работать?

— Начинаем обучать. Английские специалисты готовы бесплатно участвовать в годовой программе и обучать российских. Готовятся люди, которые потом смогут обучать других. Сегодня есть возможность дистанционного обучения.

— Из вашей Программы [декриминализации подростковой среды в РФ] я знаю, что человек, который будет работать с подростковыми травмами, должен в течение двух лет сам проходить психотерапию. Зачем?

— Да, должен. Эстелла Уэлдон (психиатр и аналитик Портмановской клиники — Прим.ред.) пишет, что в детские учреждения нередко приходят работать люди девиантные, с агрессией, с собственными проблемами, и надо жёстко проводить отбор. Они приходят отыгрывать собственные сценарии. Это страшно.

— Не получится ли перегнуть палку? Не начнём ли мы в каждом ребёнке видеть девианта? У всякого есть ведь и подростковые бунты...

— В психиатрии — если больше двух недель длится депрессия или агрессивное поведение, это повод обращаться к специалисту. Никто не говорит, что ребёнок не дрался, не дрался, а тут подрался, и его сразу надо вести к психиатру.

Опять же. Ко мне приходили из «групп смерти», и я говорила, что ребёнок здоров, с ним не надо работать. Это диагностируется за 50 минут. У меня телефон разрывается, Анастасия!

— Сейчас?..

— От звонков родителей. Потому что я где-то читала лекции, кого-то я диагностировала... Они звонят и плачут: подростки не ночуют дома, сбегают из дома, наркотики, алкоголь. Родители не могут справиться. А что? Им только грозят пальчиком.

— А подростковые эксперименты с внешностью?

— Это поиск идентичности, это совершенно нормально. Поиск идентичности у каждого ребёнка происходит, просто у кого-то он проходит гладко и незаметно.

У меня в терапии подростки разных субкультур. Есть мальчик, эмо-кид. Это уйдёт у него, но сегодня это его субкультура. И вот я сижу с ним, изучаю эмо-стрижки, которые делают его друзья. И мне, честно, самой даже интересно. Интересней, чем изучать виды наркотиков. У меня есть околофутбольщики. Я знаю теперь правила, как они дерутся. У них есть, куда выплёскивать агрессию, они не пойдут убивать отчима, они дерутся там.

Моя задача — не осуждать, а принимать их со всеми их ужасами. Я пришлю вам рисунки девочки с пятью попытками суицида. Это её мир. Вам будет страшно. Она рисует их в тетрадках на переменках. Учится на пятёрки. Красивая девочки. А внутри столько боли.

«У этих детей рак души».

— Что может спровоцировать ребёнка на преступление, если мы говорим о внешних причинах, находящихся за пределами семьи? Например, экономический кризис, расслоение между богатыми и бедными...

— Девиация связана с благосостоянием семьи. Это не значит, что в бедных семьях обязательно вырастёт ребёнок с девиацией, а в состоятельных такого случиться не может. Может. Но [в большинстве случаев] эти дети бедные. У них нет компьютеров, нет интернета, потому что им нечем платить за него.

У них в лучшем случае смартфоны с разбитыми экранами. Они ходят в одной одежде. Они приходят ко мне зимой, вот сейчас, в мороз, в кроссовках. И это Москва. Естественно, чем бедней регион, тем больше социального неблагополучия, тем больше девиаций.

— Есть ещё какие-то подобные внешние причины?

— Ну, наверно, это и тот самый интернет, в том числе, где показывают насилие, пропагандируют асоциальные идеалы. «Бандитский Петербург» был.

— «Бригада»...

— Да, да. У многих детей была идеализация, что быть преступником — это хорошо.

— Компьютерные игры? Про одного из пермских ребят говорят, что он увлекался «Дотой».

— Чтобы играть в игры, нужен мощный компьютер. У них часто нет этого. Никто из моих ребят не играет. Но, ещё раз: мы говорим о том, что есть нарушения развития. И в этом случае, когда срабатывают внешние триггеры, психика ребёнка не справляется, и срыв манифестируется (проявляется — Прим.ред.).

— Вы говорите про Центры, про важность психотерапии и диагностики...

— Это то, что с 1931 года в Англии действует. Вообще считается, что психотерапия — единственное, что может исправить психопатологию развития. Больше ничего.

— Мы же должны не только исправлять психопатологию. Мы же, наверно, должны думать о том, чтобы не допускать её появления.

— Ну а как вы это не допустите? Здесь надо помогать семьям. В Италии, например, есть программа, по которой молодые матери с асоциальным поведением проходят психотерапию по решению суда.

— Вы говорили, что девиантная мать — не обязательно плохая мать. У родителей просто может не хватать знаний.

— Естественно. Приходят родители. Я им говорю — нельзя, чтобы вам сын, 18-летний лоб, тёр спину. У вас для этого есть муж. Приходится конкретно говорить.

— Детей нужно тоже учить пониманию собственных границ и их защите?

— Конечно. Я ребёнку говорю, что никто не имеет права дотрагиваться до твоего тела. В психотерапии ты, вообще-то, не даёшь советов и ответов, но это приходится проговаривать. Здесь психоаналитическая терапия уходит из своих рамок, потому что дети тяжёлые. 

Как говорит Нина Асанова, мой научный руководитель [декан факультета психоанализа Московского института Психоанализа]: «Вы же не возьмёте бомжа и не начнёте с ним психоанализ». Надо сначала [фигурально выражаясь] помыть, согреть, чтобы он научился доверять.

— Патология проявляется в школе в первую очередь. То есть и с учителями надо работу вести?

— Да. Ребёнок пошёл в школу. Всё, это время, когда срыв начинает манифестироваться. Это так, во всех учебниках прописано. И нужно читать лекции учителям. Объяснять, что такое девиантное поведение ребенка. Помогать ему, а не делать изгоем. Нужно читать лекции и подросткам о том, как быть хорошим родителем. Они же сами будущие родители.

И, конечно, [нужна] гуманизация уголовной системы. Судьи не знакомы с психопатологией развития детей. Решение суда должно быть ориентировано на заключение специалиста, который пишет, [например] агрессивный ребёнок или нет, и это была случайность. Зачем ребёнку, которого хотели бить, и он подрался, ломать жизнь? Зачем? 

Эти дети осуждаются и всё, их потом никто на работу не возьмёт. О какой реабилитации мы говорим? У него нарушения детско-родительских отношений. В школе изгой, в обществе изгой, родители гнобят, он сорвался. Вот он, уголовный срок. Вот она и закончилась, эта история. Ребёнку никто не помог.

— Если всё, о чём вы говорите, воплотить в жизнь — это революция. Насколько я знаю, понимания вы пока не встречаете.

— Я отнесла Программу по декриминализации подростковой среды в Администрацию президента в декабре, ещё до трагических событий в школах Перми и Улан-Удэ. Программа предвосхитила их, к сожалению. Решения по этому вопросу нет.

— Вероятно, усилят контроль в интернете.

— Да, все эти сайты заблокируют… Нет, я считаю, что их надо заблокировать, действительно. Детская психика неустойчива, это нужно делать. Но будут искать врагов [исключительно] там. Они не будут понимать, что эти дети были травмированы.

— У нас в Перми есть программа «Путь героя», в которой волонтёры работают с трудными подростками. Вывозят в лагерь, знакомятся, потом наставник ведёт подростка в течение года.

— У нас такая же служба сопровождения, у каждого ребёнка куратор, их возят в театр, на выставки… Но это не меняет психику. Здесь нужно поставить большой восклицательный знак. Да, это хорошо. Это идентификация хорошая. Это важно. Важно всё, что помогает ребёнку. Батюшка? Пусть батюшка. Наставник? Пусть… Но психотерапия лечит, а у этих детей рак души. От того, что кто-то положил их в хорошую кровать и сыграл на пианино, рак никуда не уйдёт. Психотерапия — часть реабилитационного процесса, но она важная, она основная.

— Я вспомнила этот проект потому, что когда общалась с его руководителем и волонтёрами, то видела, как светятся их глаза, когда они рассказывают про своих подопечных. О том, что они все на самом деле очень добрые и талантливые. И когда отбрасывают свои колючки, то совсем другие.

— Да, да. Это дети. Это просто дети. И этот мальчик, на которого я сегодня смотрела, скрюченный, я уверена, он такой же ребёнок, но очень травмированный.

— Спасибо большое.

— Я защищаю этих детей. Я на их стороне, понимаете? Легче всего найти внешнего врага. Это не решит проблему. Нельзя быть настолько отставшими в реабилитации таких детей. Нельзя.

Анастасия Сечина

https://59.ru/text/gorod/391033397723136.html

Психотерапевт, девиантолог Гелена Иванова о нападениях в школах.

Психотерапевт, девиантолог Гелена Иванова о нападениях в школах. Преступление подростка — всегда крик о помощи, считает Гелена Иванова, психоаналитический психотерапевт, работающий с детьми с девиантным поведением и осуждёнными подростками, президент благотворительного фонда «Шанс» (Москва).

Вместе с коллегами она выступила автором «Программы декриминализации подростковой среды в Российской Федерации», разработанной на основе практик, давно сложившихся в Европе, и собственном трёхлетнем опыте работы с осуждёнными подростками.

Психотерапевтическая работа с трудными подростками занимает одно из ведущих мест в госпрограммах многих стран. При этом процент рецидивов среди подростков, например, в Европе значительно ниже, чем в Российской Федерации.

В Норвегии, где 80% подростков с асоциальным поведением охвачены психотерапией, он составляет примерно 20%. В России в 2017 году, по данным журнала ФСИН «Вестник уголовно-исполнительной системы», этот показатель — почти 60%.

Связываюсь с Геленой Ивановой по видеосвязи, и она начинает свою речь без моего вопроса.

— Я сейчас смотрела съёмки на РБК. Вот его (мальчика, совершившего нападение в школе в Улан-Удэ — Прим.ред.) показывают. Он спрыгнул с третьего этажа, ногу сломал. Лежит мальчишка, худенький, маленький, со сломанной ногой. И три здоровых мужика скручивают ему руки. Зачем, понимаете, зачем?.. 

Я борюсь с ветряными мельницами. Я просто уже устала. Обществу эти дети не нужны. Они сидят у меня в кабинете — по пятьдесят приёмов в месяц. Я знаю все их тайны, все их преступления, всё, что произошло в их семье… Представляете, сколько через меня боли проходит детской?

— Нет, я, конечно, не представляю.

— Всё, что произошло в этих школах, говорит о том, что у этих детей есть причины для ненависти. Есть там, внутри, понимаете, в семье. Как показывает моя практика, таких детей могли бить, унижать, и такая агрессия стала отыгрыванием вовне их собственной травматизации и агрессии. И ещё. Они пришли не просто совершить преступление, они пришли умирать в школы. Это их нежелание жить, своего рода самоубийство.

— А почему публично и громко?

— Они об этом не думают. Они не хотят жить. И выбирают такой способ закончить свою жизнь.

— Мне сложно в это поверить. Колоть детей ножом, рубить топором — это психологически тяжело даже взрослому.

— Это предпсихотическое состояние. Надо было очень постараться, чтобы детей довести до него — и семье, и внешним обстоятельствам. В таком состоянии реальность не тестируется. Мне очень жаль, что этим детям вовремя не помогли, а из-за этого пострадали другие дети и взрослые.

Они не хотели жить, здесь надо искать ответы. Кто причинил этим детям [такое] зло, что в них появилась такая агрессия, что они перестали хотеть жить? Ответ могут дать только сами дети. Но их «казнят». Государственная машина перемолотит, даже не заметив их существования. Как не замечала и до преступления.

— Вы, я так понимаю, уже много читали материалов по этим ребятам.

— Конечно, конечно, я всё, что произошло, понимаю. Я диагност.

— Сейчас начинают искать связи между событиями в Перми и Улан-Удэ.

— Это паранойя, поиск внешнего врага. Так же, как с «группами смерти». Ко мне же много детей приезжало на консультации из «групп смерти», очень много. Дети, которые всё это совершают — это дети с тяжёлой клинической депрессией, которым нужна помощь психиатра. Никто не пойдёт прыгать с крыши, если у него нет тяжёлой формы клинической депрессии. 

Те, кто регистрируются [в «группах смерти»] просто поиграться — дети не в депрессии, они не будут прыгать. Поэтому это всё фантазии взрослых, не специалистов, не понимающих, что такое суицидальное состояние.

— Фантазия — что причиной суицидов послужили «группы смерти»?

— Конечно. Каждая субкультура — панки, хиппи, эмо, субкультура «групп смерти» и то, что мы сейчас называем «Колумбайн» — соотносится с травматизацией конкретного ребенка. Любая субкультура — это некий «остров» подростковой идентичности. Все эти агрессивные группы — да, это дети, у которых внутри много агрессии. Но агрессия-то имеет причину! Она не из картинок из компьютера.

— Не субкультура первична, а травма.

— Собственная травма подцепляется к субкультуре. Каждая субкультура конкретному психологическому портрету соответствует. Легко сказать — группы… Удобно — искать виноватых во вне.

У этих детей психопатология развития. А психопатология — это семья. Вот я читаю, простая картинка (речь о произошедшем в Улан-Удэ — прим.ред.): закрытый военный городок, три ребёнка в семье, отчим. Отец был в ВДВ, отчим — в ВДВ. 

Это люди с конкретным мышлением, достаточно жёсткие. Если они ещё и служили в горячих точках, это агрессия колоссальная. Их даже в терапию не берут — людей, которые служили в горячих точках. 

Мальчик, скорей всего, старший. Двойка, двойка, двойка… Вот он и ответ. Затерроризировали дома, затерроризировали в школе, он не нашёл ничего лучшего… Да, насмотрелся, но если бы не было агрессии внутри, он мог бы и дальше смотреть. Все дети сейчас смотрят боевики и [фильмы] про убийства, этим наполнен интернет.

— События произошли друг за другом. Нападение в Перми спровоцировало нападение в Улан-Удэ?

— Я даже не уверена, знал ли мальчик о том, что произошло в Перми. Они что, смотрят новости? Мы можем фантазировать, но не знаем наверняка.

— А историю ребят из Перми вы восстанавливали?

— [Бросается в глаза то, что] матери не пришли в больницу. Знаете, мне трудно представить, что должен совершить мой ребёнок, чтобы я не пришла к нему. Если помните мальчика из Ивантеевки (нападение на учителя в подмосковной Ивантеевке было совершено в сентябре 2017 года — Прим.Ред.), там родители даже не пришли на суд. 

Вот оно, благополучие. Люди путают… [Считают, что,] если папа профессор или военный, то семья не может быть плохой. Люди путают социальное благополучие с психическим здоровьем. Это разные вещи. У тебя может быть пять высших образований, но ты можешь быть последним садистом. Эти семьи неблагополучны.

— Но внешне для общества могут быть благополучными.

— Для общества. А для ребёнка они вырастили психопатологию.

«Выписывают штрафы. Вся работа».

— На что тогда ориентироваться? Получается, учёт в КДН нам адекватных ориентиров не даёт — в одном из интервью вы говорили, что 70% несовершеннолетних правонарушителей, с которыми вы работали, на учёте не состояли.

— [Надо наблюдать за тем, что происходит] в школе. Например, ребёнок начинает себя плохо вести.

Психику ребёнка формируют родители, и она формируется до семи лет, понимаете? Она не формируется в подростковом возрасте, они не становятся убийцами в подростковом возрасте.

— В пубертате потом всё всплывает?

— Конечно. [В пубертате] любой триггер [может спровоцировать преступление] (триггер в психологии — событие, вызывающее у человека внезапное «репереживание» психологической травмы — Прим.ред.)

Вот у меня сейчас мальчик [на терапии]. Вроде домашний ребёнок. 12 лет, хорошо учится. Отец погиб трагически, когда ему было шесть лет. Он ходит к нему на могилу плакать. И оказалось, отчим бьёт его. Представляете, какое это унижение? 

Мальчик здоровый психически, у меня такие редко попадаются. Он не может сдать сдачу отчиму, поэтому со всеми дерётся. Если с ним не работать, в 14 лет его привлекут к уголовной ответственности, и на его будущем будет поставлен крест.

— Это всегда можно увидеть по поведению? Кто-то привлекает к себе внимание, ведёт себя агрессивно…

— Двоечники в классе, вы же сами учились и знаете. Которых сажают назад. Которые дерутся постоянно. Которые начинают в 11 лет пить, курить.

— А если они в себя уходят, если ребёнок замкнутый?

— Это, наверно, тревожный ребёнок, который не может отвечать у доски. Тоже повод идти к специалисту.

Получается, нужно читать просветительские лекции учителям. Нужно переучивать [школьных] психологов. Психологи не обучены работе с девиациями, они не знают, что такое линии развития, не знают, что такое структура психики, как она формируется, как её исправить.

— И в Перми, и в Улан-Удэ девиантное поведение подростков так или иначе проявлялось. И, вроде бы, у нас есть внутришкольный контроль. И, вроде бы, школьные психологи и, вроде бы, комиссии по делам несовершеннолетних. Но не сработало ничего.

— Не сработало ничего. Психологи, что они делают? Вызывают в кабинет и читают нотацию. Это вся их работа. В КДН приходят — маме выписывают штраф. Девочка ко мне попала в 17 лет с пятью попытками суицида. Девять лет на учёте состояла! Везде! Понимаете? 

В КДН, школе, «опеке»… Где только не состояла. В итоге она совершила ещё одну попытку суицида, совершила преступление, у неё мама совершила [суицид]. Где здесь работа?! Выписывают штрафы. Вся работа.

— А то, что у нас называется «восстановительными технологиями»?

— Примирение сторон обязательно должно быть, я согласна. Во всём мире так работают: если ребёнок оступился, важно, чтобы было примирение. Но не так — примирился, пошёл домой. А нарушение-то куда делось? Никуда не делось, осталось внутри ребёнка.

— То есть мы раны повидлом намазываем.

— Лечат симптомы. Тут плохо, тут подмазал, там подмазал. А причину не лечат.

— Плюс силён компонент наказания, навешивания ярлыков?

— Да, да. Как может чиновник, незнакомый с тем, что такое девиация, говорить о том, что это экстремизм? Если у ребёнка не нарушено развитие, он не пойдёт никого убивать.

— А за компанию? А «на слабо»?

— И за компанию не пойдёт, и «на слабо». Если у ребёнка здоровая психика, он никуда не пойдёт. У него есть инстанция совести, понимаете? Здоровая психика — это когда в семь лет есть инстанция совести, собственной. Не мамина-папина и ремень, а собственная.

В колонии, например, ты должен вести себя хорошо, иначе накажут. Это к собственной совести не имеет никакого отношения. Поэтому они выходят — её как не было, так и нет. Работа психоаналитическая, глубинная — вернуть все структуры психики к нормальному развитию. Всё, что было нарушено. Она должна минимум два года идти. Потому что это ювелирная и долгая, очень долгая работа.

— Почему кто-то из детей с нарушениями психики пытается покончить жизнь самоубийством, начинает употреблять наркотики или совершает преступление, а кто-то нет? Откуда стержень?

— [Срабатывают] сублимационные механизмы (в психологии — перенаправление энергии на достижение социально приемлемых целей — Прим.ред.). Творчество, учёба, спорт. Так устроена психика — каждый ребёнок вырабатывает собственный защитный механизм, чтобы не сойти с ума. У меня есть взрослые с колоссальной травматизацией. Они заканчивали институты с отличием. Травма осталась, но за счёт сублимации они выжили, не ушли в девиацию.

— Возможно спрогнозировать, какой человек с травмой уйдёт в девиацию, а какой в сублимацию?

— Невозможно. Это индивидуальный процесс. Мы не можем дать таблетку, чтобы сработал сублимационный механизм. Справился ребёнок — не справился, вот и всё. Кому-то везёт, это правда. Детям, совершившим эти нападения, не повезло. Сейчас они изгои, они пойдут в колонию.

— Если почитать соцсети, там и о смертной казни говорят.

— Конечно. Жертвы стали палачами.

— Мы говорим о ключевой роли семьи в формировании психики. Какие могут быть проблемы, которые провоцируют отклонения? Понятно, что насилие. Что ещё?

— Развод родителей, наркомания и алкоголизм родителей, утрата близких, унижение и травля со стороны ровесников, унижение и пренебрежение со стороны близких, психологическое и сексуальное насилие. Безотцовщина, асоциальное поведение матери. Очень много патологий от сексуальных отношений матери в присутствии ребёнка. В буквальном смысле. Одна комната, в ней дети, мать приводит любовника, и всё это происходит на глазах детей. Очень много таких случаев.

— На что это влияет?

— Это на психологическое развитие влияет, психотическое состояние у детей [возникает], тот самый психоз. Самые тяжёлые дети — там, где сексуализация была со стороны родителей. Секс должен быть для ребёнка фантазией, он не должен видеть [как родители занимаются сексом].

— Когда мы говорим про безотцовщину. Отсутствие отца ведь не означает автоматически психопатологию.

— Совесть. Отец — это то, что разделяет мать и ребёнка и формирует правила, мораль. Что можно, что нельзя. Эти дети [совершившие преступления] — почти все без отцов. Или папа такой, который лежит на диване и ни в чём не участвует. Мама всё решает, мама ребёнка захватила, папы в психике детей нету.

Захват ребёнка, особенно мальчика, если нет отца — частое явление. Что такое пубертат? Период отделения. А мамы вцепились в них, не отпускают их от себя. Мальчики моют в душе своих мам, спят с ними в кровати, обнажённые... Вы не представляете, сколько нарушений детско-родительских отношений! 

Нельзя после пяти лет мыть ребёнка — он должен мыться сам. Нельзя говорить: «Какой ты уродец» или «Я тебя родила от уродца». Никогда не нужно унижать фигуру отца, даже если он последний алкоголик. Понимаете? И этих нарушений… Если я буду список приводить, он получится большим.

— Но это всегда набор условий?

— Конечно, там много нарушений сразу. Это комплекс. И это семейный сценарий, который из поколения в поколение передаётся. Такое явление называется трансгенерационная передача. Его сложно объяснить разумно, это невероятно, но об этом везде пишется. Даже в судебной психотерапии. Всегда, как минимум, мы можем проследить три поколения. Бабушка, мать и ребёнок.

И ещё: этих детей никто не любил. О них, наверное, заботились, их кормили, обучали. Но использовали для каких-то своих бессознательных [целей] и не любили. Я пишу сейчас научную работу — что такое девиантное материнство. У каждого девиантного ребёнка — девиантная мать.

Продолжение следует.

Оригинал материала: https://59.ru/text/gorod/391033397723136.html

Благодарность военному психологу Берг Татьяне Николаевне от командования Тихоокеанского флота.

В исторический журнал психологической службы Тихоокеанского флота золотыми буквами вписано имя начальника Центра психологической помощи и реабилитации 51-го учебного отряда подводного плавания (51 УОПП) капитан-лейтенанта Татьяны Берг.

Кандидат психологических наук Татьяна Николаевна Берг принимала участие в ликвидации последствий аварийного происшествия с гибелью людей на атомной подводной лодке К-152 «Нерпа» в 2008 году, оказывала психологическую помощь подводникам и их семьям, проводила психокоррекционные мероприятия с экипажем.

Как память о тех событиях, благодарственное письмо, размещённое на сайте Морского государственного университета им. адмирала Г.И. Невельского.

От командования Тихоокеанского флота:

Ректору МГУ им. адмирала Г.И. Невельского Огаю Сергею Алексеевичу.

Уважаемый Сергей Алексеевич!

В ноябре 2008 года в результате аварийной ситуации на ПЛ «Нерпа» произошла трагедия – погибли люди. Это трагическое событие не оставило равнодушными к судьбам семей погибших не только командование Тихоокеанского флота, моряков-подводников, а и всех граждан нашей страны.

В кратчайший срок была оказана социальная и материальная помощь всем членам семей погибших моряков-подводников и гражданских специалистов. 

В период с 9 по 10 ноября 2008 года группой специалистов-психологов, в которую входила доцент кафедры психофизиологии и психологии труда в особых условиях МГУ имени Г.И.Невельского к.псих.н. Берг Татьяна Николаевна, проведён большой объём работы по оказанию психологической помощи, сопровождению и реабилитации членов семей погибших, а также психокоррекционных мероприятий членов экипажа ПЛ «Нерпа». 

Наибольшая нагрузка в выполнении данных задач легла на плечи Татьяны Николаевны. 

Её профессионализм, опыт, умение и навыки позволили грамотно выстроить работу в постстрессовой ситуации, оказать квалифицированную психологическую помощь всем нуждающимся, сохранить адекватность восприятия произошедшего членами семей и родственниками погибших, выстроить дальнейшую стратегию поведения командования ПЛ с членами экипажа.

Выражаю искреннюю благодарность Татьяне Николаевне Берг за выполнение своего профессионального и гражданского долга в столь трагичной ситуации и Вам как ректору за понимание и участие в решении данной задачи.

Выражаю уверенность, что тесное сотрудничество Тихоокеанского флота и Морского государственного университета и в дальнейшем позволит нам решать задачи на благо Российской Федерации и её граждан.

Заместитель командующего Тихоокеанским флотом по воспитательной работе, контр-адмирал С. Беленов

15 января 2009 года.

Справочно: 8 ноября 2008 года в рамках очередного этапа государственной приёмки К-152 «Нерпа» вышла из акватории завода «Звезда» в городе Большой Камень для производства торпедных стрельб в один из районов боевой подготовки Тихоокеанского флота. 

В качестве корабля—мишени выступал БПК «Адмирал Трибуц». 

На борту К-152 «Нерпа» на палубах второго отсека произошло несанкционированное срабатывание системы пожаротушения. 

Концентрация фреона в среднем по 2-му отсеку в 300 раз превысила предельно допустимую концентрацию. 

В результате 20 человек погибло (3 военнослужащих и 17 гражданских специалистов), 21 человек получил ожоги дыхательных путей, удушья и обморожения. 

На лодке находилось 208 человек, в том числе 81 военнослужащий, остальные — гражданские лица: сдаточный экипаж, который управлял кораблём, и другие заводские специалисты. 

4 апреля 2012 года на базе Вишакхапатнам подводная лодка официально принята в состав индийских ВМС под названием INS «Chakra».

P.S. В ближайшее время мы расскажем о доценте лаборатории психофизиологии и психологии труда в особых условиях ПФПТ ФП ГИ Татьяне Николаевне Берг в рубрике «Портреты».

Пресс-служба Морского госуниверситета.

http://msun.ru/ru/news/id-1481

TOMATIS-терапия, прессотерапия, канистерапия - методики, которые возвращают к жизни демобилизованных.

Главный психиатр Минобороны Украины, начальник клиники психиатрии Главного военного клинического госпиталя полковник Олег Друзь на круглом столе Комитета ВР по вопросам здравоохранения заявил, что 93% участников АТО составляют потенциальную угрозу для общества и нуждаются в лечении, после чего был снят с должности. 

По данным военной прокуратуры, по состоянию на июнь 2017-го около 500 человек, которые вернулись из АТО, покончили жизнь самоубийством.  В 2016 году полковник медицинской службы Всеволод Стеблюк сообщал о наличии ПТСР у 10-15% военных, прошедших войну на Донбассе, но, по словам медиков, эти данные надо умножить на два. 

По грубым подсчетам, если статус участника боевых действий имеют около 300 тысяч человек, то около 60-100 тысяч из них вместе с физическими травмами получили и посттравматический синдром (ПТСР), который изучили после участия американских военных в войне во Вьетнаме.

Укринформ побывал в Центре медико-психологической реабилитации участников АТО, который создан на базе Института медицины труда НАМН Украины, чтобы узнать как в Центре проходит реабилитация вернувшихся из АТО.

На фото сеанс групповой терапии в киевском Центре медико-психологической реабилитации участников АТО.

Киевский Центр психологической реабилитации участников АТО разместился в здании старинной архитектуры на Саксаганского, 75. На стене - мемориальная доска знаменитому врачу-кардиологу Николаю Стражеско, который здесь работал. Но при внешней нарядности внутри все очень скромно – на первый взгляд, типичная постсоветская больница с серыми коридорами и отсырелыми без ремонта помещениями.

Главный врач клиники Татьяна Харченко рассказывает, что даже после Афганской войны проблемой ПТСР никто в Украине серьезно не занимался, поэтому и опыта как такового у врачей не было – «набивали руку» в процессе работы с конкретными пациентами. Нынешний центр психологической реабилитации открылся 3 года назад – в октябре 2014 года в результате соглашения между Минобороны и Академией медицинских наук.

Ксения Возницина, невролог, заведующая консультативной поликлиникой Центра медико-психологической реабилитации участников АТО, рассказывает, что в 2014 Центр очень тесно сотрудничал с центральным военным госпиталем (ГВКГ), поскольку тогда на 90 коек психиатрического отделения приходилось около 600 пострадавших с ПТСР. 

«Тогда была очень острая ситуация, начало войны, «Грады», парни шли пачками, их приводили матери, жены, иногда в страшном состоянии... Первый год у нас лечились только военные, а сейчас - и демобилизованные, и волонтеры, есть и гражданские люди. К примеру, в августе этого года здесь впервые лечились две женщины, которые находились в плену 10 дней», – говорит Ксения Возницина.

На фото Ксения Возницина, невролог, заведующая консультативной поликлиникой Центра медико-психологической реабилитации участников АТО.

Идея создать такой центр возникла у бывшего директора Института медицины труда – академика Юрия Кундиева. Еще во времена Майдана он договорился о сотрудничестве с институтом психологии, специалисты которого оказывают именно психотерапевтическую помощь демобилизованным, ведь за плечами имеют большой опыт – многие из психологов были в АТО, используют иностранную практику по военной психотравме, заимствованную из Германии, Израиля.

Следует понимать, что ПТСР – проблема, которая не решается одним посещением больницы. Человек, который возвращается с войны, уже никогда не будет таким, как раньше, даже при всех попытках его лечить, поддерживать. Сейчас даже появилось понятие – абилитация - то есть человека учат жить с этой проблемой и уметь с ней справляться.

К сожалению, много ребят, которые возвращаются из зоны боевых действий, относятся предвзято к психологам и стесняются обращаться за врачебной помощью. Только половина приходит в Центр самостоятельно. «Я всегда говорю: у вас болит желудок или голова – вы обращаетесь за помощью. А здесь у вас душевное ранение – при котором тоже нужно идти к специалисту», - говорит Ксения Возницина.

В отличие от санаториев такого же назначения, где работает один психолог на всех, в реабилитационном центре за каждым парнем закрепляется отдельный психолог, а всего их работает 10-12 и при необходимости больше. Здесь проводятся групповые сеансы, некоторые - с элементами гипноза. В комплексе все это дает многоуровневое влияние на одного пациента.

Методики, которые возвращают к жизни демобилизованных.

Фото: Елена Худякова, Укринформ. // Во время TOMATIS-терапии пациенты лепят фигурки из пластилина, рисуют, раскрашивают раскраски.

1.TOMATIS-терапия, направление которой – дети с аутизмом, синдромом Дауна, задержкой в речи, но врачи обнаружили, что она хорошо подходит для лечения ПТСР.

На первый взгляд – обычные наушники, но в их обруч вмонтирована специальная пластинка, которая обеспечивает еще и костную проводимость звука через теменную часть. Наушники идут в комплекте со специально обработанной классической музыкой с постоянно меняющимися ритмами и частотой. 

Это стимулирует головной мозг, повышает его пластичность, помогает преодолеть депрессию, тревогу и тому подобное. Во время этого занятия нельзя спать, обязательно нужно что-то делать – лепить, рисовать, раскрашивать раскраски.

И действительно, в кабинете замечаем «следы» TOMATIS – полочка с аккуратно вылепленными фигурками из пластилина, на столе – яркие рисунки, часто с подписями: носорог с выведенным лозунгом «Жить – это не значит дышать, это значит действовать», оранжево-голубая лисица, красно-черный рогатый баран, чем-то напоминающий Люцифера.

Во время TOMATIS-терапии психолог также дает пациентам упражнения на точность с подвешенным мячиком и разбитой на пронумерованные секции дощечкой. За мячом надо следить глазами или отбивать его заданными секциями доски. Это – «включает» отдел мозжечка, отвечающий за координацию.

Фото: Елена Худякова, Укринформ. // Методика прессотерапии.

2. Прессотерапия – методика, регулирует баланс функций головного мозга, дает возможность хорошего выхода из состояния депрессии, панических атак.

Тело человека до пояса помещается в специальную камеру, такие себе штаны. В камеру через клапаны подается сжатый воздух, который улучшает лимфообращение и кровообращение и приводит весь организм в здоровый тонус.

3. Канистерапия - терапия посредством собак.

Собаки во время канистерапии помогают разнопланово - от обеспечения ощущения комфорта во время терапевтических сеансов до привлечения пациентов к упражнениям по физической реабилитации.

Когда пациент гладит собаку, то и его мозг, и мозг животного производят в разы большее количество дофамина - «гормона счастья». Дофамин уменьшает интенсивность депрессивных и беспокойных состояний, а также снижает уровень кровяного давления. Реализовать все это помог украинско-канадский проект «Друг Героя», который начался в августе 2015 года.

Какая же она - жизнь с посттравматическим синдромом?

Человек, попробовав запах пороха, приходит домой другим, часто он переносит фронтовую жизнь на обычную: у него повышенная бдительность, чувство постоянной опасности и тому подобное. К примеру, в ванной комнате просят оставлять двери открытыми. Также этим людям очень часто кажется, что их никто не понимает, кроме собратьев.

Психологи говорят, что главное – понимать проблему, и тогда станет проще на нее реагировать, не будет острых ссор, постоянной раздражительности. «Женам это дается не легко, потому что с войны возвращается очень сложный человек, и им часто трудно выдержать его у себя в доме», - объясняет Ксения Возницина. 

- Мы всегда стараемся поработать еще и с женой психологически, потому что много людей не понимают, что это за состояние? Как жить с этим человеком, который вернулся совсем другим? Супруги часто ссорятся, жены не понимают, почему их мужья такие. А это просто проявление болезни, посттравматического состояния. К сожалению, женщины редко ходят на сеансы вместе со своими мужьями».

Фото: Елена Худякова, Укринформ.//  Ксения Возницина, невролог, заведующая консультативной поликлиникой Центра медико-психологической реабилитации.

Спрашиваем у госпожи Ксении о сложных случаях, с которыми пришлось столкнуться врачам в центре реабилитации. Она говорит, что много ребят возвращаются с логоневрозом – заиканием, которое случается после контузии. 

Она вспоминает самого первого парня, который пришел на лечение в Центр: «Володя Корнияшик был после Иловайского котла. Он вообще не разговаривал, весь дрожал и вел себя как загнанная собака: не смотрел в глаза, был очень агрессивным, раздраженным... К тому же у него была тяжелая неврологическая патология после Иловайска – повреждена одна половина мозга, которая до сих пор не восстановилась. 

Впервые он пролежал у нас месяц вместе с женой, и был у нас на лечении еще несколько раз. Сейчас же Володя стал нормально говорить, хотя заикание еще не исчезло полностью. Неврологическая патология у него осталась, потому что произошли необратимые изменения в мозге. Но он как-то пытается жить дальше, а сейчас ему еще с квартирой помогли».

Укринформ пообщался с пациентами центра медико-психологической реабилитации.

Виталий - младший сержант, с позывным «Сват», призывался в 2015-м, узнал о реабилитационном центре через волонтеров.

«Я здесь третью неделю, обратился сюда из-за проблемы с давлением и суставами, а из-за ношения тяжелого бронежилета еще и позвоночник пришлось лечить. Сейчас одну проблему уже вылечили, а дальше – увидим...»

Леонид, старший солдат, который воевал в 2014-2015 гг., в реабилитационном центре уже в третий раз: «Здесь хорошие специалисты, большой плюс – это общение с психологами. Ранений у меня не было, но появились проблемы на психологическом уровне - я стал неуравновешенным, не мог спать ночами.

А психологи мне очень помогли. Процедуры здесь - тоже, только большинство оборудования для реабилитации - старое, потому что нет финансирования. Да и лекарства приходится покупать самим, а это дорого...»

Андрея, младшего лейтенанта с позывным «Монах», направил сюда врач:

«Я три года воевал добровольцем – сначала в ОУН, затем в «Айдаре» принимал участие в зачистках Мариуполя, а дальше было Рубежное, Счастье, Авдеевка... покидало... ... Пришел к врачу из-за обострения с суставами, а врач меня направил сюда... Да, покупать лекарства в основном приходится самим, но помогают и волонтеры. Питания хотелось бы лучшего, но понятно, что идет война и на это нет лишних денег».

На реабилитации в психологическом центре находится и переселенка Ирина Александрова:

«Я была в плену 10 дней. Что там рассказывать - приятного мало. В организации, занимающейся бывшими пленными, настояли, чтобы я здесь пролечилась. И действительно, центр замечательный, хорошие врачи, не хватает ему только финансовой помощи».

Ксения Возницина рассказывает, что отдельного финансирования учреждение не имеет – средства выделяются на клинику профзаболеваний, именно на них и функционирует медико-психологический центр.

«Наши врачи работают как обычно – у них обычная зарплата, а психологи три года вообще работают бесплатно, а на них возложена огромная работа, люди истощаются, а очень хочется их отблагодарить... Хочется также развивать центр, чтобы в будущем он стал научно-методическим. У нас наработан комплексный подход, который оказался очень действенным».

Наш вывод: за четыре года войны система государственной поддержки учреждений психологической реабилитации в Украине все еще не налажена, а она крайне нужна. И чем быстрее она будет реализована – тем меньшие социальные последствия АТО мы получим.

Юлия Горбань, Киев

Первое фото: Юлия Овсянникова, Укринформ

Иоланта Бочкарева. ПСИХОЛОГ НА ВОЙНЕ. Окончание.

ПСИХОЛОГ НА ВОЙНЕ. 

Наш собеседник — Иоланта Анатольевна Бочкарева.

— А семья, жена вообще что могут сделать, чтобы помочь?

— Подойдёт любой стимул, своеобразный якорь к возвращению для тех, кто ещё воюет.

Это спасает. 

У меня был случай, когда человек потерял много своих людей, взял гранату и пошёл к сепарам. 

Решил с собой забрать побольше. 

Пока шёл, вспоминал прошлую жизнь. 

И потом он рассказывал мне: «Я устал, хотел умереть, шёл и вспомнил, как ты сказала: «Позвони мне. Потому что если мне позвонят от тебя, значит, тебя уже нет. А я такого звонка не жду». 

И я вспомнил мальчика, который перед смертью просил позвонить маме. 

И представил, что тебе тоже так позвонят». 

Так и вернулся.

Вот такой якорь спас. 

Важно дать понять солдату его ценность не только на словах. 

У солдат нарушена эмоциональная безопасность, её важно возвращать и поддерживать.

Смыслы обнаруживаются в своей нужности кому-то, незаконченных делах дома, обязательствах, планах на будущее. 

Всё это, пока боец там. 

Родные могут присутствовать в телефонных звонках, в мыслях, воспоминаниях. 

Подруга, выносящая мозг, мучающая капризами или требующая денег, не вдохновит. 

Как и упрёки из серии «ты стал грубым, замкнутым, злым, другим, странным и т.д.»

Дома физическая безопасность обеспечивается бытовыми ритуалами. 

Когда человек знает, что вот в такое-то и такое-то время он принимает ванну, лекарства и т.д. 

Он перестаёт тревожиться об отсутствии будущего, как это происходит на войне. 

Вообще очень важно выполнять свои обещания. 

Потому что солдат понимает, что если бы это было на войне, то невыполненное обещание обернулось бы смертью… 

Если он агрессивен — там другие действия. 

При этом не нужно отвергать обращение к врачам, многим они действительно нужны. 

А еще важно дать опору и позволить мужчине расслабиться, побыть не самым сильным и крутым. 

Все время быть героем сложно. 

Лучшее, что можно сделать — обеспечивать покой, стабильность, дружелюбие и личное пространство. 

Собственно, половину из того, что делал психолог на войне, в госпитале — теперь это задача родных. 

Не нужно лезть в душу, задавать бестактные вопросы. 

Человек другой. 

С войны не возвращаются. 

Человек пришёл с измененной психикой и реакцией на мир. 

Он жил в экстремальных условиях, запустил другие адаптационные механизмы и теперь у него соответствующее отношение к жизни. 

То есть у него два выхода: стать намного сильнее или стать намного слабее. 

Надо переварить этот гигантский эмоциональный опыт, который он получил, сложный опыт, драматический, травматичный — его надо обработать и пустить на новый жизненный виток. 

Это может дать толчок новой личности. 

Такой человек становится крепче, адаптивнее, он мудрее, на него опираются уже совсем другие люди, он становится сильнее — это если он сможет обработать этот опыт. 

Если этого не происходит, человек начинает ломаться, со всеми вытекающими, включая психические отклонения, алкогольную и наркозависимость, непреходящую депрессию и т.д.

У нас распространён алкоголизм. 

Если пришёл и забухал — помочь сложно. 

Нужно присутствие и поддержка близких без «когда же это кончится, я делаю, что могу, я тоже пострадала» — без претензий. 

Жена тоже меняется, когда ждёт мужчину с войны. 

Она, по сути, воюет вместе с ним. 

Процент разводов сейчас очень высок.

Женщины стали слабо понимать, что мужчина должен защищать свою родину — мы долго жили без войны, несколько поколений. 

У нас роли гендерные во многом спутаны. 

Готова ли женщина принять такого изменившегося мужчину? 

Тянуть к психологу против воли нельзя. 

Потому что таким образом жена показывает «ты — ненормальный». 

У нас в менталитете много страха, осуждения перед походом к психологу, для нас это означает, что человек имеет большие проблемы, и раз он туда пошёл, значит, опасно с ним общаться. 

То есть близкий транслирует это. 

Поэтому важно просто принятие, понимание того, что это будет долгая песня. 

Безусловно, обращение к психологу — отличная опора и для родных, и для солдата… 

Есть такая притча: у одной женщины мужчина пришел с войны, и она его не узнала. 

Он был похож на дикого зверя. 

Он ругался, бросался на неё, отказывался брать еду. 

Она пошла к мудрецу и спросила, что делать с мужем. 

Мудрец ответил: «Раз он стал диким животным, обращайтесь с ним как с диким животным, то есть приручайте его, будто вы прежде его никогда не знали. 

Но проявляйте столько терпения и ласки, как в приручении животного». 

Муж ее ушёл в пещеру и стал там жить один. 

(Уединение в принципе очень важно. Сама с этим столкнулась). 

Первые дни она просто приходила на него посмотреть. 

Приучала к своему присутствию. 

Когда он привык, она стала приносить ему еду, которую он поначалу не брал. 

Но она упорно её приносила и ставила в отдалении. 

Потом стала ставить её все ближе. 

И он стал её брать. 

Спустя какое-то время ей удалось с ним поговорить. 

А ещё через какое-то время он рассказал ей историю о войне. 

А потом она пригласила его к ним домой — и он пришёл. 

Какое-то время он просто приходил в гости сам к себе. 

И только через год он пришёл к себе домой как хозяин — он вернулся с войны.

Вообще, год как минимум возвращение. 

И тут важно оставить в покое. 

Не проявлять чрезмерное любопытство, не расспрашивать, а просто поддерживать и быть рядом. 

Не стоит говорить: «Я тебя понимаю, где ты был, у меня тоже есть проблемы» — нет, вы не понимаете, где он был, и никогда не поймёте. 

И все домашние проблемы кажутся ему надуманными и смешными, потому что он привык к совсем другим проблемам. 

Нужно время, прежде чем он вспомнит, что и мирные проблемы — тоже проблемы. 

Нужно учитывать временной фактор. 

У любого растения есть вегетативный период, период развития. 

Непрестанное выливание воды на него не приведёт к тому, что оно станет расти быстрее. 

И солнечные лампы не помогут ускорить процесс — оно будет расти по своим ритмам. 

То же самое с психикой. 

Когда я вернулась с фронта, я сказала маме: «Не трогайте меня минимум два месяца».

Потому что когда я приехала, мама говорила мне: «А тебе надо пойти в ЖЭК, а тебе нужно оформить документы, а тут тебе ремонт нужен, а тут то, а тут это». 

Дайте время. 

А именно это и сложно, даже для людей, которые понимают ситуацию — когда речь заходит о собственном близком человеке, они зачастую отказываются понимать. 

Создайте бытовую безопасность… 

К реальности возвращают бытовые ритуалы, жизненные. 

По пирамиде Маслоу. 

Еда, тепло, безопасность. 

Потом уже социальное и творческое. 

Например, по воскресеньям обедаем вместе. 

Это заземляет. 

Важно выстроить доверие, которое и станет тем самым якорем.

Иоланта Бочкарева. ПСИХОЛОГ НА ВОЙНЕ. Начало.

Иоланта Бочкарева. ПСИХОЛОГ НА ВОЙНЕ. Продолжение.